Головин Евгений Всеволодович
01.01.1995

Артюр Рембо и открытая герметика (две гипотезы)

(две гипотезы)

I. Море

Стихотворения и поэмы в прозе позднего Рембо отличаются главными атрибутами качественных герметических текстов: они интонационно энергичны, изощренная композиция оставляет впечатление плаванья и полета; их темнота притягивает чуждой глубиной, дразнит мерцанием ложно разгаданных смыслов. Так писали Рабле, Шекспир и Сирано де Бержерак, так строили свои произведения французские эзотерические поэты XVII века — Бероальд де Вервиль и Эсто де Мюизман. Парадоксальная ситуация герметики: открытая закрытость и веселая таинственность. Это соответствует многообразным занятиям Гермеса: в качестве ироничного торговца он “обращает драгоценности в угли” (Павсаний); в качестве ловкого вора демонстрирует тщету всякой собственности; под видом нищего старика ведет кандидата сквозь ужасы элевзинской пещеры; в роли Трисмегиста он, ветер, придает пневматический смысл работе с материей. Гермес может отчасти или полностью совпадать с Дионисом и Аполлоном, равно как Гестия — с Деметрой и Реей. Он — дьявол иудеохристианской догмы, шут, чья двуцветная одежда с вертикальной полосой посередине символизирует вездесущность в пространстве и времени, а бубенчики на дурацком колпаке напоминают о вечной актуальности момента, он — Меркурий философов, “яд”, убивающий все качества материи, кроме чистой потенциальности.

Проявленной амбивалентностью Гермеса объясняются две тенденции, а не конкретизированные школы. Приблизительно говоря, более и менее закрытая, центростремительная и центробежная. В первом случае, этот мир признается “лучшим из возможных миров” (Августин, Лейбниц), а человек — существом религиозным и Достаточно хорошо схематизированным.

Подобное воззрение предполагает креационистскую гипотезу, изначальную “устроенность” мира и функциональность человека в пространственно-временных условиях данной устроенности. При таких параметрах развиваются хризопея и спагирия (трансмутация металлов и минералов в золото и драгоценные камни, поиск эликсиров молодости и долголетия), равно как попытки учреждения царства Божия на земле. Это обусловлено арабской алхимией и медициной, христианской хилиастикой. Здесь языческий Гермес выступает в довольно скромной, однако существенно необходимой роли “великого магического агента” (Эпифас Леви), здесь человек, утвержденный в религиозных принципах, желает с помощью тайной мудрости приобрести нечто большее чем могут ему позволить законы природы.

Вторая тенденция отличается открытостью и центробежностью. Нет уверенности в законах природы и нет убежденности в креационистской иудеохристианской догме. Иегова не творец, но злой демиург, все теснее сжимающий мир ледяными кольцами времени, — так полагали некоторые гностики, катары и тамплиеры. В языческом неоплатонизме встречались аналогичные соображения: Росцеллин (IV век н. э.): “Поистине ужасен змеиный век Алекто. Воспрял Пифон — иудейский Иегова, и неслыханную борьбу ведет с ним Аполлон, которого христиане именуют Люцифером” 1. Весьма справедливое сравнение, ибо иудеохристианское “время” — категорическая рациональность — настигает человека в каждой точке бытия, опутывая догмами, обязательствами, суетливостью, целесообразностью, причем все это уживается с размышлениями об экзистенциальном абсурде.

1 Цит. Donald, R. La mystique paienne, Paris, 1959, p. 260. Цитата взята из разрозненных фрагментов книги Росцеллина “Иудеи и христиане”. (в текст)

Для неоплатонического герметизма проблематично решительно все: это естественно при отсутствии божественных Событий. Если человек не Ахилл, Геракл, Одиссей, Эней, его цепи и параметры вообще неопределимы, словом, в таком варианте, “человек” и “герой” синонимичны. Чтобы обрести реальность, то есть божественную реальность, надо выйти из под контроля злого демиурга, вырваться из жестоких пут времени. Речь, следовательно, об освобождении, а не о магическом улучшении бытия. Ситуация несколько напоминает арабскую сказку о Синдбаде в цепких объятиях шейха моря: Синдбад смог освободиться, только опьянив страшного старика виноградным соком. Итак: Гермес уничтожает онирические туманы прошлого 2 и вольно или невольно проектируемого будущего, утверждая напряженную актуальность момента. Слово “момент” в данном случае лишь эвфемизм, метафора непонятного субстантива. Категория времени в античном мире, несмотря на многочисленные исследования, остается весьма энигматичной. Сейчас невозможно представить живое переплетение изменчивых времен вне темпорального унитаризма. “Время — ребенок играющий, ребенок на троне”, — сказал Гераклит. И много позднее неоплатоник Сириан (IV век н. э.) добавил: “Время — младенец богини Эос, он играет со звездами”.

2 “Прошлое есть только у героя. Например, у Ясона, который приходил к дряхлеющему кораблю "Арго"". Festugiere, A. J. Hermetisme et mystique paienne, Paris, 1967, p. 14. (в текст)

Мы хотим процитировать одну из поэм Les Illuminations, которая называется “Заря”. Этой цитатой мы вовсе не желаем подтвердить возможные неоплатоновские увлечения поэта или эзотерический смысл поэмы — сообщения. Нелегкое и неблагодарное дело — уловлять художественный текст в тенета какой-либо доктрины и переводить мнимо зашифрованное в иллюзорно понятное.

Сближения, ассоциации, иллюзии...

Я раскрыл руки летней заре.

Еще не оживлены фасады дворцов. Еще недвижна вода. Теневая полоса еще не покидала лесной тропинки. Я шел в нежных и теплых дуновениях, в бесшумном взмахе крыльев, под взглядами драгоценных камней.

Неизвестный цветок сказал мне свое имя. Это было в светлых и смутных бликах тропинки.

Я засмеялся — в пихтах плясал белокурый водопад. На серебристой пихтовой вершине таилась богиня. И тогда я поднял ее покрывала одно за одним. Проворными руками на аллее. На равнине возвестил петуху ее появление. Город. Она пропадала среди соборов, и я, как нищий, гнался за ней по мраморным набережным.

В конце дороги, близ рощи лавров, я окружил богиню ее покрывалами и слегка почувствовал величавое тело. Заря и дитя упали к подножию рощи.

Пробуждение. Полдень.

“Aube”

За последние полвека стало ясно, что нельзя понимать под неоплатонизмом только реновацию Платона в духе Плотина, Ямвлиха, Прокла и Дамаскина. Углубленная работа над этими i классиками, открытие новых текстов Плутарха Афинского. Синезия и Присциана, изучение европейских неоплатоников от XV до XVIII веков — все это привело к выводу о невероятной сложности данного явления. Трудно классифицировать неоплатонизм, отделив его от орфики, гнозиса, мистериальных и теургических учений 3 . Чтобы не заблудиться в подобных дебрях, постараемся акцентировать два существенных положения: во-первых, неоплатоники смягчают дуализм Платона ступенчатой иерархией бытия — каждая ступень имеет нечто от предыдущей и последующей; во-вторых, здесь особое значение получает эфирное (квинтэссенциальное) тело души, пространство пневмы, в котором присутствует или отсутствует тело материальное. Само собой разумеется, это резко меняет направленность активного познания: речь может идти не о “спасении души”, но о чрезвычайно тонком отделении души от тепа. Зачем? Прежде всего, надо немного познакомиться с концепцией “жизненного ума”, пронизывающего любое материальное тело. В неоплатонизме нет “априорности” и “трансцендентности” в кантовском смысле: в космосе, то есть демиургически организованной части хаоса, все компоненты взаимосвязаны. Отсюда иерархически разделенная четырехчастная композиция души: душа небесная, рациональная, животная, растительная (anima celestis, rationalis, anima-lis, vegetabilis). После катастрофы (распри богов, в данном случае) и нарушения космической гармонии начался распад структуры микрокосма. Постепенное отслоение квинтэссенциаль-ной anima celestis привело к разрушению человеческой композиции. Человек, правда, может существовать и без anima celestis. Его разум (природный, жизненный) вполне способен корректировать его растительно-животные потребности и амбиции. По разум этот — природный эпифеномен, лишенный небесных эйдосов 4, подпадает под власть хаотических влечений и отталкиваний. Отсюда ощущение бессмысленности жизни и все возрастающее недоумение касательно роли и сущности человека. Действительно, вне влияния “единого”, в режиме “иного” человеческую ситуацию можно трактовать сколь угодно широко 5.

3 Современному пониманию неоплатонизма мы обязаны Дойзе. Ларсену, Фестюжьеру, Уолкеру, Лосеву. К сожалению, в замечательной книге А. Ф. Лосева акцентируется логико-философская сторона проблемы, а не мистериально-теургическая. Это объясняется либо ортодоксально христианскими убеждениями автора, либо не зависящими от него “исторически материалистическими причинами". (в текст)

4 Неоплатоники, как правило, не придерживаются резко матриархальной теогонии Гесиода. Небо (Уран) — эманация единого, земля (Гея) — порождение Ночи. И это ни в коем случае нельзя расценивать в дихотомии добра и зла. (в текст)

5 "Это трудно — человеком быть. Редко, очень редко, человек как биологическая особь становится человеком в смысле идеи “humanitas”. Scheler, M. Philosophische Weltanschaung, Bonn, 1929, S.98. (в текст)

Поэтому надо предоставить “умное тело” (Ямвлих) его собственной судьбе: его успехи и неудачи, любовь и ненависть, жизнь и смерть не должны беспокоить искателя; этот “лучший из возможных миров” контаминирован и разъеден энергиями хаоса, что исключает какую-либо сублимацию и перфекцию материального субстрата.

Но как это сделать и в какой перспективе?

При любой деградации в человеке остается семя сперматического логоса, forma in potencia, эйдолон. Плутарх Афинский называет это “неразрушимой точкой пересечения разума и чувства”. Но для нас важна концепция Синезия: фантазия есть световая сущность пневматического пространства небесной души, фантазия — “эстезия эстезий”, ощущение ощущений, принцип и возможность восприятия, активный центр в пересечении ума и материи. (Нечего и говорить, насколько данная концепция противоположна современным воззрениям.) Синезий, один из классиков алхимии, именует сей “центр” или “неразрушимую точку” “философским золотом”. “Разбудив тайную энергию диона или философского золота, — пишет он, — можно вырваться из цианеи (иссиня-черная змеиная мгла) в светозарные пространства” 6.

6 Sinesius. La vray livre de la pierre philosophale, Paris, 1612, p. 104. В истории алхимии автора часто называют псевдо-Синезием, но в данном случае это не играет роли. (в текст)

Итак, неоплатоническая “фантазия” первостепенностью своей отличается от поздних, даже самых смелых, трактовок. Это путь “открытого герметизма”, игнорация унифицированного времени и унифицированной смерти. Гибель случается в процессе рассечения, разрывания, высасывания фрагментов космоса хищными порождениями хаоса (орк, ночь, цианея и т. д.). Материальный субстрат, теряя сульфурические и меркуриальные качества (цвет, энергию, блеск, гибкость, летучесть), превращается в инертный обломок (sal nitri). распадаясь в “царстве количества”. Отсюда категоричность открытого (центробежного) герметизма, напоминающая ницшеанское “падающего надо толкать”. И здесь, действительно, нет места “состраданию”. Рацио, утвержденное на памяти, априорной упорядоченности и периодичности, обречено. В режиме алеаторических становлений вспоминать нечего и ориентироваться не на что. Эволюции, позитивы, оптимизмы — все это иллюзии воображения хтонического и бескрылого.

В данной интерпретации, воображение — средняя ступень между хтонической действительностью и фантазией — квинтэссенциальным светом пневмы. Воображение — поле битвы лунно-химерических проекций. Воображение оживляет, убивает, радует, печалит, комбинируя образы мира сего. Женская субстанция по сути своей, “черная лунная магнезия”. Но “поэт воистину похититель огня”, — сказал интересующий нас французский автор. Огня неоплатонической фантазии, в данной интерпретации. Неоплатоники IV—VI веков создали оригинальное учение о своеобразном “чистом восприятии”, освобожденном от воспоминаний и суждений 7. Основная теза примерно такова: люди и окружающая природа отпали от божественного миропорядка и, следовательно, возвращение возможно лишь “монадически”; человеку необходимо отринуть время и рациональный контроль над восприятием; это крайне опасно, однако терять в потерянном мире абсолютно нечего. Столь резкая оценка вызвана, вероятно, закатом языческой эпохи и отрицанием “христианского атеизма”, по выражению императора Юлиана.

7 Здесь нет ни малейшего сходства с "феноменологией перцепции” M. Мерло-Понти равно как с французским "новым романом”. В современной философии и литературе нет проблемы мистической трансформации восприятия. (в текст)

Чистое восприятие. Восприятие не вызывает ни воспоминаний, ни спонтанных реакций, ни оценок. Фантазия как неведомый центр неведомых координации. Миражи, сновидения, галлюцинации вытесняют привычную, более или менее стабильную реальность: “Я приучил себя к простым галлюцинациям: я видел очень отчетливо мечеть на месте завода; школу барабанщиков, устроенную ангелами; коляски на дорогах неба... В конце концов, я признал священной путаницу в моем мозгу”. (Une saison en enfer). Легко представить, к чему ведет подобный процесс: ко “всем формам любви, страдания, безумия”. Уничтожение “я”? Но какого “я”? Эфемерной и чужеродной конструкции на сгустившемся до неподвижности тумане гипотез? Индивидуальное “я” нельзя уничтожить, ибо это лишь предчувствие, пустотная возможность, “черный силуэт на черном фоне” (И. Филалет).

Согласно неоплатонизму, после ухода небесных богов из человеческой жизни огненная пневма 8 перестала активизировать органы чувств. Постепенно акцентировалась рецепция, возобладала пассивность восприятия. Бесконечное многообразие мира стало сокращаться, сжиматься, динамически и колористически тускнеть. Растворение в земной материальности обескровило органы чувств и обусловило доминацию осязательности. Мы перестали видеть и начали, в известном смысле, осязать глазами.

8 По Синезию “огненная пневма” занимает срединную ступень между эфиром и огнем. (в текст)

Платон считал эффект видения результатом действия двух лучей: одного — идущего от зрачка к предмету, другого — от предмета к зрачку. Когда первый луч стал угасать, мир, мало-помалу теряя игровую изменчивость, застыл в категоричности весьма однозначной. Если расположить органы чувств по шкале элементов, получится такая схема: зрение — эфир, слух — огонь, обоняние—воздух, вкус—вода, осязание — земля. Эта схема должна быть, прежде всего, подвижна, то есть: в человеческой композиции необходима некая активность элементов. Только при таком условии может возникнуть живое, всякий раз неожиданное окружение, стремительностью своих метаморфоз препятствующее выводам и оценкам. Но это легче сказать, чем сделать. Мы, европейцы, воспитаны в рациональных законах бытия, мир для нас — нечто структурно одинаковое. Мы убеждены, что звук распространяется воздушно-волнообразно, и что об одуванчик порезаться нельзя. Люди искусства не являются исключением. Спасая качественные оттенки восприятия, они оставляют незыблемой крайне спорную общую основу.

И здесь распознается нерв новаторского порыва Рембо. Он хочет уяснить, что такое поэт и почему он, Рембо, “хочет быть поэтом”. Он начинает с “предварительного изучения”, с “длительного, глобального и продуманного освобождения всех чувств”. Надо децентрализовать мировоззрение, извратить христианскую “душу”, “похоронить древо добра и зла”, смыть дихотомию крещения кровью жертвенного быка. И тогда родится движение, брожение сперматического логоса, ничем не спровоцированное “опьянение”, способное разорвать рациональные пути восприятия. Это — бунт против земной тягости, вызванный пробуждением квинтэссенциальной монады. Подобный разрыв должен быть безогляден и беспощаден, ибо дихотомия добра и зла, развитие и упадка, симметрии и асимметрии, жизни и смерти, пронизала всю человеческую рецепцию. “Освобождение чувств” не ограничивается расширением традиционной эстетики вводом компонентов отвратительного и вульгарного, это — оперативная сублимация, обусловленная герметическим “предварительным изучением”. Стихийный, по видимости, процесс обоснован “методом”, о котором протагонист только догадывается. Любая внешняя ось в данной конкретности мира уже таковой не является — отсюда стремление к собственной оси. По сначала надо избавиться от наследственных и общественных законов восприятия, от канонов нравственного и безнравственного, прекрасного и уродливого. Это избавление отмечено у Рембо драстической образностью (“лилии — клистиры экстаза”, “сопли лазури”) и крайней диссонантностью:

Trouve, aux abords de Bois, qui dort,

Les fleurs, pareilles a des mufles,

D'ou bavent des pommades d'or

Sur les cheveux sombres des Buffles!

Найди в преддверии спящего леса

Цветы, подобные мордам

Откуда сочится золотая помада

На зловещие волосы буйволов!

"Что говорят поэту касательно цветов”

Можно возразить: причем здесь иная структура восприятия? Это юношеский вызов эстетике Парнаса, широкое понимание метафоры. Справедливо. Однако такое понимание уже предполагает волю к трансформации, предчувствие активизации внутреннего зрения. Метафора есть динамическая проявленность фантазии — принципа и условия восприятия. Пусть она выражается потоком несуразных видений, миражей, делиров. Чем скорей растают “точки опоры”, тем лучше. “Метод” фантазии, опьянения, чистой беспредметной любви ведет в атмосферу странной, более или менее циклической системы эфирного тела, организованного дионом, философским золотом.

Устойчивая склонность к такого рода идеям означает веру в магическое знание далекого прошлого и отрицание стези предшественников непосредственных. Они, создавшие современное наполнение пространственно-временного континуума, утратили фаллицизм (эротически-интеллектуальную энергию, алхимический "белый сульфур”) и превратились в “рабов рабыни” (Бодлер), в подданных земной материи вообще и земной женщины, в частности. Земная женщина, равным образом, утратила небесную ктеис (гармонически организующую озаренность, алхимический argentum vivum). Она перестала быть мужчине матерью, женой, сестрой (Исида — Осирис) и превратилась в зловещий сексуальный фантом, в прагматическую химеру. “Ад женщин там, внизу” (Une saison en enfer). Но, для реализации алхимического ребиса, мужчине — разъятому, рассеченному, распыленному — необходимо найти, магнетически привлечь небесное, концентрирующее женское начало, “нашу Диану" или, согласно Рембо, “нашу мать Красоту”.

Снег. Вздымается высокая Сущность Красоты. Свист смерти. В кругах глухо рокочущей музыки расцветает и вибрирует словно спектр (призрак) это пленительное тело. Багряные и черные раны вспыхивают в ослепительной этой плоти. Живые колориты пересекаются, танцуют, расширяются вокруг Видения на месте создания. Вибрации возбуждаются, вздымаются, неистовость этих эффектов смешивается с гибельным свистом и хриплой музыкой, которые мир, далеко позади нас, обрушивает на мать, нашу мать Красоту, — она отступает, она разрастается.

О! Наши кости в одеянии нового тела любви...

"Les Illuminations. Being beauteous”

Совершенно ясно, что здесь нечего и думать о каких-либо рациональных объяснениях. Очевидно следующее: это не поэзия “воображения”, комбинаций оригинальных впечатлений от довольно стабильной действительности, это — опыт фантастической трансформации восприятия в неоплатоническом смысле 9. Герметическая интерпретация — смутное и сложное отражение энигматического текста.

Что происходит в поэме? Фаллическое рождение экстатического женского силуэта, вызванное активностью сперматического логоса. Авиценна так поясняет ситуацию: “Когда мужская сипа вздымает стебель, одновременно сжигая корни, и стебель доходит до срединного положения между небом и землей, наша белая лилия просыпается и раскрывается” 10. Надо сказать несколько слов о “мужской сипе”, дабы избежать двусмысленности. Обычный пенис пассивен и, словно компасная стрелка, притягивается женской плотью. Имеется в виду солнечная фаллическая ось эфирного тела (охемы), которая только в очень редких случаях проходит через тело физическое. Поэтому говорить о сходстве неоплатонической алхимии с кундалини-йогой или даосизмом следует весьма осторожно.

9 Касательно знаний и эрудиции Рембо лучше всего прислушаться к его собственным словам: “В одном старом парижском закоулке меня учили классическим наукам. В одном великолепном жилище в восточном стиле я совершал великую работу в роскошном уединении” (Les Illuminations, Vies). (в текст)

10 Turba Philosophorum, Hamburg, 1712, S. 440. (в текст)

Ураническая сперма предназначена для рождения лунного женского тела в композиции андрогина. "Стебель”, пробив земную плотность, достигает сферы лунного холода (белой магнезии). Огненно поляризованная сперма превращается в снег, а затем в кристаллические листья (terra foliata). В страстной борьбе огня и льда возникает зловещая фигура мертвенно белой женщины (нашей Дианы). Это крайне опасный момент: если процесс прекратится за отсутствием дионисийского огня, оператора ждет судьба Актеона. Если же процесс будет продолжен, “наша Диана” обретет жизненный колорит и раскроется для алхимического коитуса (mysterium conjunctionis): дионисийский огонь соединится с “молоком девы”.

“Все формы любви, страдания, безумия” характеризуют открытость герметического поиска. Трудно преодолеть фатальную избирательность восприятия. Здесь не помогут стимуляторы — после прекращения их действия восприятие становится еще более пассивным, чем прежде, а человек — еще более зависим от внешнего мира. Но подобная зависимость еще не самое страшное — куда опасней психологическая паутина, в которую мы запутаны изначально. Нормативные оси в данной области более туманны, нежели в мире физическом и более определены “духом Бремени” и социальной политикой группы.

В своей известной работе “Проблема мистики и ее символика” (1915) Ганс Зильберер проанализировал опасности, связанные с поиском такого рода. Согласно этому автору, каждому “анагогическому аспекту” соответствует “ретроградный аспект”. Он интересно рассуждает о психических девиациях, почти неизбежно сопутствующих мистическому и религиозному зкстазу, о “воображаемом достижении философского камня”, о буквальном понимании инцеста и об угрозе интенсивной интроверсии. Зильберер желает сохранить чистоту мистического порыва в эпоху технического варварства, бесчисленных невропатий и комплексов. Он еще верит в какие-то нормативные оси: в христианство, в психическое здоровье, в духовную эволюцию и т. п. Из вышесказанного ясно, что это не соответствует поиску открытой герметики — в условиях подобного поиска наша индивидуальность и ее внешний мир распадаются в грезах, видениях и миражах. Если достанет сил избавиться от контроля над восприятием, появится шанс на... исследование: мы сможем проследить сложную циклическую связь наших воображаемых манифестаций. Это математика круговых волн, провозвестие “философского моря”, где исчезновение или материальная конкретизация объектов свершается в разрежениях и сгущениях (dilatation, dissolution, concentration, solidification). Как только органы чувств активизируются, в приближении к своему неведомому центру (фантазии), начинается освоение нового, более тонкого, нежели физическое тело, материального субстрата. В алхимии это символизируется морской звездой или коралловой ветвью. Бернар Тревизан (XV век) следующим образом описал процесс: “Я видел без помощи глаз, слышал без помощи ушей и не ощущал своей субстанции, пока волна не колыхнула меня, словно коралловую ветвь. Я видел одновременно глубину и высоту, и все стороны света и видел, как прежнее тело удалялось к черному холму" 11.

11 Bernard le Trevisan. Songeverd, Paris, 1645, p.22. (в текст)

Это напоминает рассуждение Ямвлиха о “философском отделении души от тела”. Отличие “открытой” герметики от “закрытой” налицо. В “герметическом закрытом” сосуде душа (mercurius vivum, humiditas radicalis, vitriolum) под действием дионисийского огня (тайный фермент, ios) поднимается к верхнему своду” и “ниспадает дождем” на очищенное этим огнем тело (distilatio). Композиция (человеческая, минеральная, вегетативная) 12 благодаря контакту с “фирмаментом” (верхним сводом) обретает небесное (квинтэссенциапьное) качество, ибо дистилляционная реторта, в известном смысле, копирует макрокосм. Вернее, копировала, когда внешний мир еще назывался макрокосмом или “космическим яйцом” 13. Без такого убеждения, без его интеллектуальных следствий, ныне трудно уловимых, совершенствование физического объекта путем трансмутации не представляется возможным.

12 В случае с человеком, “ретортой" можно назвать эфирное тело души, “иероглифическую монаду” Джона Ди. (в текст)

13 Т-ихо Браге и Роберт Фладд считали "скорлупой” сферу “невидимого зодиака”, преграждающего доступ энергиям хаоса. (в текст)

В “закрытой” алхимии царит принцип аналогии: золотая ось гармонически устроенного космоса отражается золотой частицей в каждом объекте. Это необходимое условие трансмутации или творческой эволюции объекта. Но когда небесная твердь раскололась и раскрылась энергиями “бесконечной вселенной”, положение изменилось радикально. Уже нельзя соблюсти принцип космической аналогии, так как нарушились или исчезли соответствия между звездами, стихиями и данностями физического мира. Люди, звери, минералы, растения утратили магические свойства в скользящих, изменчивых, непредсказуемых акциденциях. Жизненный путь перестал соответствовать предназначению, материя — форме, манера поведения — психологической схеме, имя вещи — ее функциональности. Ситуация недурно интерпретирована в сюрреалистической живописи, например, в картинах Рене Магритта, где под зонтиком написано “кларнет”, а под чемоданом — “веер”.

Этот ядовитый климат убил не только хризопею, но и христианскую алхимию, поскольку потеря телеологической перспективы существенно ослабила веру в универсальную панацею или философский камень. Но если христиане датировали вселенский катаклизм приблизительно концом средневековья 14, то для языческих гностиков и неоплатоников это не было новостью уже в начале христианской эры. Однако нам, живущим на закате двадцатого века, безразлична дата катаклизма, ибо все более обостренно чувствуется его атмосфера и ясная безнадежность существования. Даже если люди пожелают изменить ситуацию и зажить по традиционным заветам — не получится ничего: планета перешла во впасть автогенетических механических систем, использующих человеческий мозг как передаточное устройство.

14 Gorres, J. Glaube und Wissen, Munchen, 1806. (в текст)

Открытая герметика предполагает возможность инициатического путешествия, безвозвратного вояжа. Эскиз подобного путешествия вполне угадывается в “Пьяном корабле”, хотя в финале стихотворения корабль сожалеет о “старых парапетах Европы” и, так или иначе, поворачивает на земной курс. Его “опьянение” обусловлено уничтожением экипажа — это, не особенно форсируя текст, можно соотнести с прекращением действия направляющего, сугубо земного рацио. Корабль, преодолевая земной диктат, попадает в необычный океан, в сферу иного стихийного элемента — “алхимической воды”. Это иная вселенная, недоступная измерению согласно полюсам и экелиптике: ее материки и острова не имеют постоянных очертаний, ее качественная беспредельность исключает какое-либо точное познание. Однако это не трансцендентная вселенная — здесь “земля” постепенно уступает инициативу “воде”. (Б “Морском пейзаже” два стихийных элемента смешиваются до неразличимости). Нарастающая повелительность “воды” освобождает энергии “воздуха” и “огня”, позволяя небесным эйдосам плодотворно проникать в более гибкую и динамическую потенциальность. Воду “живого океана Посейдона” (Прокл) отличают особенные свойства: Она может увлажнять и не увлажнять кожу, ее можно резать ножом, погружать руки в ее поток, словно в лебяжий пух; ее дождь рассекает тело, смывая следы времени и страданий; струи ее фонтанов зависают в воздухе, образуя в огненной пене тяжелые тысячецветные радуги 15. “Пьяный корабль” блуждает "...в Поэме Моря, молочно-белой, пронизанной звездами”, где стихийные элементы древней космогонии рождают немыслимые, головокружительные пейзажи. Небо, ночь, серебряные солнца, перламутровые волны, ледники — все это переплетается и растворяется в медленных ритмических циркуляциях, расходящихся от неведомого сердца этой вселенной. Небо, небеса — много неба, много небес. Миновав “невероятные Флориды”, корабль, “свободный, дымящийся”, поднимается из “фиолетовых туманов” и “пробивает, как стену, багровое небо”. Проступают “звездные архипелаги и острова, чьи безумные небеса открыты плавному полету”, — периферия огненной пневмы. приближение алхимического золота 16.

15 Замечательные описания алхимической “воды” встречаются в “Романе о розе” Гийома де Лориса (XIII век), в “Сновидениях Полифила” Франческо Колонны (конец XV века), в “Магическом мире героев” Чезаре делла Ривьеры (начало XVII века). (в текст)

16 В контексте неоплатонической алхимии реализация “золота" или приближение к “золотой оси” называется “малым мистерием”. (в текст)

Корабль назван “вечным прядильщиком голубых неподвижностей” — этот великолепный образ не лишен известной точности: Ириней Филалет писал, что близ “золотой оси” концентрируется “голубая пустота”. Но вояж продолжается: ураган забрасывает корабль в “эфир, где нет птиц”, на границу “бездонных ночей”. Далее невозможно проследить ориентацию алхимического поиска. Отсюда — вопросительные строки: “Не в этих ли бездонных ночах ты сокрыта, грядущая мощь — миллион золотых птиц?”. Это резонирует с одним из алхимических афоризмов: “aurum nostrum aurum avis est” — “наше золото — птичье (летучее)" золото”.

Конец стихотворения, в известной мере, печален: корабль возвращается в земное море и жалуется на судьбу, встречая груженые хлопком суда и каторжные понтоны. Но это касается другой линии в многозначности произведения, так как в герметическом процессе нет успехов, неудач, расцвета и гибели. “Пьяный корабль” распадается, словно “Арго”, но инициатическое путешествие не завершается.

II. Афродита Анадиомена

Подобно любому европейцу нового времени, Рембо не мог не чувствовать колючего беспокойства в христианской ситуации бытия. И депо даже не в том, что “жить по Евангелию” способен только святой, и что христианство безмерно завысило планку для этического прыжка. Дело в признании этических максим основополагающими, центрально смысловыми, насущными для всех. Правила поведения и контакта человека с людьми, любовь, благо, — словом, специфические эманации органически развивающейся индивидуальности, христианство сводит к более или менее единой парадигме.

Этика — следствие эстетики, следствие метафизического учения о красоте и гармонии макро и микрокосма, так, по крайней мере, считали в античную эпоху. При нарушении эстетической гармонии, т. е. квинтэссенциальной целесообразности структуры, невозможно и нелепо говорить о каком-либо этическом совершенстве. Но необходимо иметь представление о красоте и гармонии, прежде чем исследовать причины искажений, а представление это никак нельзя редуцировать к традиционной схеме “прекрасное — уродливое”. Христианство пренебрегает физическими красотами, отдавая предпочтение “моральному совершенству души”. Но что это за душа? Отринув стоико-платонические воззрения, христиане предложили в качестве “души” туманную смесь позитивных и негативных энергий, борьба которых определяет конечный взлет или конечное падение. И проблематичный центр этой туманности отравлен наследственным чувством вины и страха. Человек виновен во всем: в грехопадении, в потопе, в Голгофе. Поэтому он, если символически трактовать данные события, должен страшиться эротики, свободного плаванья, авторитета и уничтожения авторитета. Христиане толкуют о первородном грехе, искуплении, спасении души, любви к ближнему, предлагая принять “на веру” главные догматы, ибо теологи не могут дать всему этому разумное объяснение. Обычный аргумент о несоединимости разума и веры убедителен, если под разумом иметь в виду рациональное мышление: однако экстазы и завоевания веры должны подтверждаться логической интуицией, острым пониманием иерархии, бытия 17. И здесь возникает много сомнений. Христианская иерархия мироздания, созданная Дионисием Ареопагита и Августином в тенденции неоплатонизма, не оказала особого влияния на христианскую религию и осталась в сфере теологичесой мысли. Почему? Потому что возможность такой иерархии проблематична: оппозиция “тело—дух” не разрешается здесь никакими срединными ступенями. Теофания Христа, невероятность “богочеловека” явилась “коротким замыканием”, космической катастрофой. Задолго до Коперника землю выбили из-под ног человека и разверзли пропасть трансцендентности между физикой и метафизикой. Жертвы этой катастрофы: anima mundi — оживляющая космос мировая душа, душа индивидуальная, организующая человеческий микрокосм. Поэтому европейцы напрасно обвиняют друг друга в субъективизме и эгоизме: европейский человек может создать индивидуальность только вопреки христианской догматике. Нельзя же, в самом деле, назвать “индивидуальной” рациональную политику материального тепа, которое, стыдясь своей атрибутики, укрываясь от трансцендентного бича, застенчиво или дерзко пытается манифестировать греховную жизненность.

Либо... либо. Жизнь или христианство? Эти мучительные размышления отразились в “Une saison en enfer”, в известном плане, самом “страстном” произведении Рембо.

17 В данном пассаже использованы апории Росцеллина (“Иудеи и христиане”), а также императора Юлиана (“Против христиан”). (в текст)

Утро

Не был ли я когда-то слишком удачлив, не радовался ли сказочной и героической молодости, достойной записи на золотых листах! Какое преступление, какое заблуждение довело меня до нынешнего бессилия? Вы, полагающие, что звери плачут от горя, что больным свойственно отчаяние, что мертвые дурно спят, попытайтесь рассказать мое падение, мой сон. Поскольку я теперь объясняюсь не лучше нищего, который беспрерывно бормочет Pater и Ave Maria. Я разучился говорить. Однако сегодня, я верю, закончилось мое сообщение об инферно. Это был истинный древний ад, его двери раскрыл сын человеческий.

В той же пустыне, в той же ночи вновь и вновь пробуждает глаза серебряная звезда. По теперь это уже не радует властителей жизни, трех волхвов — сердце, душу, разум. Когда же — по ту сторону хребтов и песков — мы будем приветствовать начало новой работы, новой мудрости, бегство тиранов и демонов, конец суеверий... будем приветствовать — первые! — Рождество на земле!

Небесный хор, процессия народов! Рабы, не кляните жизнь.

"Une saison en enfer. Matin”

He стоит особо доверять эмоциональной ангажированности текста. Искренность поэзии, сомнительная даже в ее лучшие времена, совершенно развеялась в построманическую эпоху. Междометия, восклицательные знаки, ритмические перепады, страстные интонации — всё это стилистические приемы, компоненты сложного вербального динамизма. Однако идеологический комментарий позволяет выделить более или менее ощутимые смысловые данные.

Слово “сезон” (une saison) обозначает у Рембо и время года, и неопределенный срок пребывания где-нибудь. В данном случае “пребывание в аду”. Любопытный поворот алхимической ситуации: когда-то герметик специально добивался хаотического, черного режима для внутреннего мира и вещества, — теперь подобное состояние достигается без всяких усилий.

В произведении фиксируется трагическое пересечение художественного и реального “я”, броски и прыжки птицы, погибающей в буржуазных силках филистерства, конформизма, прогрессизма. Отсюда разорванные ритмы, автосуггестии, фасцинации, отвлеченное и напевное раскаяние, жажда бегства, надежда на эффективность экзотических декораций.

Ибо Европа стала адом, двери которого “раскрыл сын человеческий”. Христианство до крайности упростило многообразную активизацию вселенной, объявив “преступной” эротическую взаимосвязь всего сущего, низведя принцип метаморфозы до уровня содомии и ликантропии. Исчезли антропоморфные этносы, когда-то объединявшие людей со всей остальной природой. “Умер великий Пан”, и природа опустела, покинутая наядами, дриадами, фавнами и множеством иных “порождений языческой фантазии” 18. Со временем европейцы акцентировали свою белую исключительность и принялись просвещать, укрощать, обрекать на гибель всех, кто был не согласен с христианским монотеизмом и антропоцентризмом.

18 Изысканные и печальные варианты этой темы — в раннем стихотворении Рембо “Солнце и плоть”. (в текст)

Центр — понятие опасное, легитимное только в области умопостигаемого неба. Центр, проявляющийся в форме чего-то конкретного или достижимого, расшатывает или губит окружающее своей непредсказуемой функциональностью. Вот почему боги — центры гармонически устроенного космоса, влияют на земное бытие посредством сложной иерархической системы. По закону герметической аналогии, умопостигаемые божественные прерогативы (вездесущность, всемогущество, абсолютное знание) резко изменяются в земной материальности, где центробежная (мужская) энергия подчинена центростремительной (женской) энергии захвата, завоевания, приобретения. Поэтому догматическая церковь, примечательная женской спецификой религиозности, названа в “Une saison en enfer” “вампирической королевой миллионов душ и мертвых тел” 19.

19 Интерпретация Инид Старки (Enid Starkie, Rimbaud, London, 1957, p. 185).

Эрих Нойманн в своей "Истории происхождения сознания” (1968) акцентировал женский характер церковного христианства. Ссыпаясь на гипотезу Бахофена и Юнга об извечной взаимовраждебности полов, Мойманн заключает: “божественный сын”, рожденный не от презренного земного мужчины, а от небесной сущности — один из архетипов женского бессознательного. Это мнение косвенно подтверждается активной ролью женщин в распространении христианства. (в текст)

Прощание

Осень! Но зачем сожалеть о вечном солнце, если мы вовлечены в открытие божественного сияния, далеко от людей, подверженных времени, смерти, судьбе.

Осень. Наша барка вздымается в недвижных туманах, поворачивая к порту нищеты, необъятный город, небо исполосовано грязью и пламенем. Ах! гнилые лохмотья, дождем пропитанный хлеб, пьяный дурман, тысячи влюбленностей, рассекающих, распинающих меня! Неужели не сгинет она — вампирическая королева миллионов душ и мертвых теп, которые будут судимы! Я вновь и вновь вижу себя среди них, чуждых, бесчувственных: тело изъедено струпьями, черви вгрызлись в плоть, самые хищные — в сердце... Какой ужас — умереть там... леденящее видение! Будь проклята нищета!

Но меня пугает зима, ибо зима — сезон комфорта!

— Мне случается видеть в небесах бескрайние берега и счастливые толпы белых людей. Над моей головой — золотой корабль, утренний бриз беспокоит яркие вымпелы. Я творил все феерии, все драмы, все триумфы. Я пытался изобрести новые цветы, новые звезды, новую плоть, новые языки. Я верил, что обрел сверхъестественное могущество. Увы! Надо похоронить мои миражи, мои воспоминания! Поэт, сочинитель восторженных сказок — слава хоть куда!

Я! Ангел, маг, свободный от всякой морали, брошен на шершавую землю реальности искать себе занятие. Пахарь!

Не заблуждался ли я? И будет ли милосердие сестрой смерти? Для меня.

Что ж! Я попрошу прощения за свою кормилицу — иллюзию. В дорогу.

Ни дружеской руки, ни участия. Откуда ждать помощи?

'Une saison en enter. Adieu”

Эти строки шире лирической автобиографии и личной драмы поэта. Здесь отражен принципиальный онтологический разрыв поэзии с позитивистским жизненным методом. Пути художественного и реального “я” разошлись окончательно. Это соответствует общему процессу отделения “неба” от “земли”: на уровне микрокосмическом это означает, что эфирная сфера души (anima celestis) перестала влиять на материальный субстрат — “умное тело” (Ямвлих) 20. И по мере удаления эфирной сферы от “умного тела”, последнее неотвратимо теряет свободу и падает на “шершавую землю реальности” в суровые объятия необходимости, которую поэт ассоциирует с “нищетой” 21. Экзистенциальное “либо... либо” аффицируется очень четко: при возрастающей материализации жизни, небесное представляется миражом, химерой, и человек напрасно теряет силы в бесполезной сублимации, силы, которые лучше бы направить на борьбу с нищетой. Поэт ненавидит нищету, но его, равным образом, не прельщает цель таковой борьбы — комфорт. Так как нищета и комфорт парализуют возможность метафизического восприятия, замыкают человека в границах земного бытия, и отдают во власть судьбы. Ведь “умное тело” в значительной степени детерминировано расой, временем и местом рождения, персональными психофизическими параметрами и т. п. Современная цивилизация, умножая детерминанты, все более сужает свободу выбора. Христианство осуждает как ересь индивидуальный религиозный поиск, разрешая только своим “специалистам” исследовать транцендентальные горизонты. Но Рембо хочет “владеть истиной в душе и теле”. И первый проблеск подобной истины называется “бегством”.

20 Стоит, вероятно, напомнить, что под “умным телом” имеется в виду материальная композиция, оживленная вегетативно, анимально и рационально. (в текст)

21 В тексте идет речь о тривиальной нищете, а не о “нищете” инициатической, игнорирующей условия земного бытия. (в текст)

В своем герметическом аспекте “Une saison en enfer” отражает “черную стадию” (nigredo) разъединения компонентов человеческой композиции, что и позволяет говорить о неоплатонической алхимии. Процесс (путрефакция, коррозия) не имеет ничего общего с “разложением личности” под влиянием “дурных наклонностей” или “злой судьбы”. Это “внутренняя коррозия”, вызванная пробуждением дионисийского огня или “иоса” 22 и направленная на уничтожение дисгармонической структуры, на очищение “монады” (эйдолона), понимаемой как зернышко возможной индивидуальности, от “изначальной” онтологии, этики и эстетики 23. Но существует ли такая “монада”? Мы живем в условиях отсутствия или отрицания неоплатонического “первоединого” и нам доступно только “подобие знания”, согласно интерпретации Плутархом Афинским (начало V века н. э.) восьмой гипотезы “Парменида”. Это означает, что в материальном мире нет никакой истины и никакой реальности: вселенная поддается любой трактовке, “всякая линия есть мировая ось” (Новалис). Умопостигаемая “вода”, активизированная дионисийским огнем, должна расшатать ориентиры и константы, растворить рациональную схему восприятия.

22 Jos (греч.) — яд, iosis — красный цвет. (в текст)

23 “Сознательное”, основание на усвоенных какой-либо группой константах и правилах, гораздо более “коллективно”, нежели “бессознательное”. (в текст)

Но здесь необходимо разъяснение. Один из постулатов позитивизма звучит так: “Nihil est in intellectu, quod non antes fu-erit in sensu”. (Нет ничего в интеллекте, что не содержалось бы ранее в чувствах.) Чувственные данные создают оперативное поле для интеллекта, который трактуется исключительно в рациональном смысле, причем содержание этих данных считается более или менее известным. Вернее, содержание это сводится к некой общепринятости и количественной утвердительности: если двое или трое увидят великана или единорога, их показания не будут иметь особой цены, если увидит одновременно тысяча — это привлечет известное внимание 24.

24 Американский психолог Джеффи Деннис считает, что чувственные данные очень мало влияют на официальное мировоззрение эпохи: "Тысячи людей собрали массу данных о мулаху и йети, о морском змее и НЛО, что никак не отразилось на компендиуме научных знаний, а только обогатило общественную мифологию. Рационалисты продолжают твердить о шарлатанстве, обмане, коллективных галлюцинациях и т. п. Это и понятно: рационалисты уже более столетия усвоили методы и практику политической борьбы”. (Dennis. J. Paradox of perception. Mew York, 1990, p. 32). (в текст)

Данные субъективного восприятия, не верифицированные групповым рацио, кажутся сомнительными даже воспринимающему. Пока симбиоз субъекта и группы не распадется, нельзя рассуждать о рождении и эволюции индивида. Человеку навязывается разлинованная, послушная физическим законам реальность — это первичная и самая жесткая общественная репрессия. Он волен изменить ориентиры и законы, но не идеи ориентации и закономерности. Рацио нарушает сложную взаимосвязь органов чувств, убивает качественность зрения и слуха механическим их усилением, пренебрегая развитием обоняния, вкуса и осязания. В результате живая жизнь подменяется теоретическими моделями.

Кажется само собой разумеющимся, что человек воспринимает и оценивает себя иначе, нежели его воспринимают и оценивают другие. Однако в новое время эта дистанция тяготеет к сокращению. Человек не доверяет собственному разуму и полагается на вердикты “демона коллектива”: манера мыслить и чувствовать, лицо, походка, одежда — все обретает зловещую стандартность, а бунт против этого объясняется молодым упрямством или нарочитым позерством.

Anima rationalis, когда-то связующая детерминанта восприятия, стала “вампирической королевой” и узурпировала впасть чистого интеллекта, оттеснив его в область умозрительных спекуляций. Дихотомический способ мышления объединяет христианство и рационализм: в том и другом случае агрессивные тезы противостоят всему остальному (Бог — сатана, добро — зло, идея — материя) 25. Ненависть к чистому интеллекту распространяется и на воображение как на сферу его свободной комбинаторики. Именно воображение ассоциируется с “бесконечной потенциальностью” античной философии равно как с герметической “материей души”. Это не космогонические “элементы”, а порождающая возможность материального бытия. Отсюда модификации “великой матери”: Деметра (земля), Тефия (вода), Гера (воздух), Геката (огонь).

25 Дихотомический способ мышления искажает наш взгляд на античную философию. Платон отнюдь не идеалист, Демокрит отнюдь не материалист: “идея” и “материя” не противоположности, но иерархически связанные принципы. (в текст)

Триумф anima rationalis обусловлен магнетической доминацией “земли”, позволяющей ориентацию относительно неподвижных пунктов и довольно четкую идентификацию объектов. Но это ложная ориентация и идентификация, поскольку “земля” только стихия среди стихий. Рацио выдает часть за целое, сопрягает инородные части в новое, искусственное целое, игнорирует плавучие, летучие и огненные параметры объекта, равно как возможную квинтэссенциальную структуру. Однако критиковать “царство количества” с позиций традиционных, романтических либо эмоциональных безнадежно и поздно. Деградацию можно расценивать как следствие божественно-космических потрясений, а рационалистическую агрессивность объяснить страхом перед потерянностью в бесконечной и равнодушной вселенной, где поливалентное жизнеутверждение превратилось в стремление к максимально успешному выживанию. Подобное “выживание”, аналогичное современному пониманию “победы”, легче дается вместе и согласно: отсюда подмена воинов профессиональными солдатами и вольной ходьбы — маршем. Часовые механизмы, равномерность, равнодольность — все это позволяет фиксировать, анализировать, синтезировать конструктивную фрагментарность. Более того: это позволяет в неожиданном и новом распознать знакомые фрагменты и таким способом освоить новизну.

Препарированная, лишенная многосторонних жизненных связей, среда обитания не в силах противостоять вторжению хаоса.

Превалирование какого-либо низшего начала (вегетативного, анимального, рационального) ведет к деформации и диссолюции. В современном мире изменить положение вещей невозможно. Надо оставить пахаря на шершавой земле реальности, дабы ангелу открылось небо 26.

26 Юнг, Керени, Нойманн рассуждают об опасности такого рода разделения, постулируя “комплекс Икара” как угрозу кастрации от божественного отца. Это результат монотеистической трактовки. (в текст)

Дионисийский огонь активизирует золотое зерно фантазии или сперматический логос, дионисийский огонь испепеляет детерминации и законы логики, уничтожает механическое время и память. После кальцинации “умное тело” (алхимический residius) остается “доживать свой век” 27. Автодзоон (здесь: самодвижная мужская монада) освобождается для более светлых, более гибких конкретизации. Согласно Рембо, это поиск “нового тепа любви” 28. Когда автодзоон проникает в мозг (алх. gestatio in cerebro), происходит образование гидрогена — субстанции, порождающей умопостигаемую воду или “море Афродиты” 29. Восприятие, свободное от рационального диктата, открывается “морскому пейзажу”, где нет более проблемы верификации реальности объектов: они постепенно утрачивают “земные” свойства и вступают с органами чувств в беспрерывное сотворение.

27 “Умное тело” в некоторых отношениях напоминает “социальное "я"”, Фромма или “персону” Юнга.(в текст)

28 Выражение встречается у трубадуров, в сочинениях “Верных любви”, и “Братьев свободного духа” (XII—XV вв). (в текст)

29 Алхимический гидроген, разумеется, не имеет ничего общего с химическим водородом. (в текст)

Ангелы кружат свои шерстяные одежды на склоне откоса, в травах изумрудных и стальных.

Пламенные луга вздымаются до круглой вершины холма. Слева земля истерзана всеми баталиями, всеми убийствами и все зловещие раскаты сплетают дугу наклона. За вершиной холма, справа, линия востоков, прогрессов.

И тогда как лента на верхнем поле картины образована кружащим и буйным гулом раковин морских и ночей человеческих... Нежное соцветие звезд и неба и всех вещей снижается на откос словно корзина и рассеивается там в глубине голубой цветущей бездной.

•Les illuminations. Mystique”

Некоторые комментаторы полагают, что данный текст отражает впечатление от какой-то картины эпохи барокко. Слова “...лента на верхнем попе картины” вызывают воспоминание о девизах аналогичной конфигурации на гравюрах и полотнах семнадцатого века. Однако эта вполне легитимная трактовка наводит на размышление иного плана. Внерациональному, активизированному восприятию раскрывается жизнь пространства в неведомой геометрии, точнее уранометрии, ибо каждой стихии присущ своеобразный динамизм. Когда объект развивает “плавучие” или “огненные” качества, его функциональная панорама меняется, что определяет деноминативное отношение к поэтическому слову. В общем контексте поэмы вполне вероятна минерально- металлическая вегетация и пламенность лугов, но здесь учитываются любые вербальные суггестии: пышность, колорит, блеск, переплетение, струение. Земля и земное соединяются в холодных, отвлеченных линиях и различаются в смещенной перспективе восприятия: зловещие раскаты сплетаются в дугу наклона: гул раковин и ночей образует ленту. Квинтэссенциальное снижение(ангелы кружат свои шерстяные одежды) идет по спирали, оставляя в стороне результаты человеческой деятельности и завершаясь нежным соцветием в голубой бездне. Линии не проектируются математической мыслью, но рождаются стихиями, отчужденными от человека. Пробуждение свободного, ничем не спровоцированного движения — одна из основных проблем Рембо. Динамическая монада (автодзоон) проникая в бесконечную потенциальность воображения (лунное пространство мозга), концентрирует сферу своего желания, сферу возможного “тепа любви”. Это эманация гидрогена, “выход в море”.

Все извращенности и надломы повторились в беспощадных жестах Гортензии. Ее одиночество — механическая эротика, ее утомление, динамика страсти. Под покровом детства, в многочисленные эпохи она — пылающая гигиена рас. Ее дверь открыта несчастью. Актуальные размышления о морали распадаются в ее страсти, в ее действии. О жестокие судороги наивной любви на окровавленной земле, пробужденные светлым гидрогеном! Ищите Гортензию.

Les illuminations. 'H'

Символика латинского “Н” чрезвычайно многозначна (Hermes, Helios, Hydrogen, Hyle и т. д.) В данном случае любопытен совет касательно поиска Гортензии (Hortense). У современника Рембо, французского герметика Альберта Пуассона, голубая гортензия — символ алхимической весны, что и понятно: Hortensia — одно из имен Венеры Флоралии, римской богини весеннего цветения и сублимации жизненных соков (“Hortensia, mater primavera...”, Валерий Флакк). Это сила, пробуждающая ферментацию, это женская “вода” в композиции андрогина 30.

30 Комментаторы (Старки, Жангу, Матуччи, Ютен) подозревают, что “Н” — отражение автоэротических или даже тантрических увлечений Рембо. Последнее — маловероятно. Касательно автоэротики вопрос сложнее, так как текст действительно можно интерпретировать в таком плане. Однако автоэротика пассивна и обусловлена образной памятью, а не воображением в неоплатоническом смысле. (в текст)

В тенденции данного текста мы употребляем зачастую в переплетающихся смыслах столь субтильно разные понятия как “золотая частица фантазии”, “эйдос”, “сперматический логос”, “автодзоон”, “мужская монада” и т. п. Эти понятия объединены фаллической ассоциативностью. Ибо Уран в неоплатонизме — динамическая, оплодотворяющая активность "единого”. Уранический принцип пробуждает “солнце сердца” или интеллектуальный ток крови, который, собственно и является “светлым гидрогеном”.

"Когда на железе проступает кровь, радикальная влажность, или Hortensia, начинает действовать 31”.

31 Willis. Т. Theophysical Alchemie, Manchester, 1616, р. 236 “Радикальной влажностью” называют, среди прочего, женский компонент спермы.(в текст)

Солнце сердца, интеллектуальный ток крови, огненная пневма — эти начала будоражат, озаряют, организуют материю в ее разрежениях и сгущениях: “Более крепкие чем алкоголь... Более широкие чем наши пиры... Ферментировали горькие багрянцы любви...” (“Пьяный корабль”).

В поэзии Рембо весьма акцентировано понимание materia prima как субстанции “тепа любви”. Это слишком напоминает неоплатоническую трактовку мифа о первоматерии, чтобы поверить в очередное случайное совпадение. Согласно Эвдоксию, Геракл (адепт) погружается в фонтан и “фиксирует” телесный контур нимфы Гиле (Hyle), растворенной в воде. Так возникает очертание “тела любви” в облаке рожденной гидрогеном алхимической воды. Все это так или иначе соответствует небесной парадигме: из эманации метаноэтического “единого”, вокруг огненной пневмы Урана концентрируется Афродита.

Афродита, пеннорожденная, — одна из решающих мифологем Рембо. Толстая и уродливая, она вылезает из зеленой ванны, вызывая феноменальную рифму Venus—anus (Венера— анус). Беременность Афродитой мучительно свершается в мозгу. "Багряные и черные раны вспыхивают в этой ослепительной плоти”. (“Being beauteous”). И, наконец, облако алхимической воды обретает очертание божественного силуэта, иного космоса:

Звездная слеза розовеет в сердце твоих ушей,

Белизна бесконечности нисходит, извиваясь от твоей шеи к бедрам,

Море золотисто жемчужится вокруг твоих багряных сосков.

И человек истекает черной кровью близ твоего царственного лона.

L'etoile а рleиrе rose...

Какой человек? Очевидно, тот, кто остается здесь, на “шершавой земле реальности”. Осадок на дне реторты, residius. Другой, освобожденный, увидит новые океаны, новые континенты, озаренные небом без горизонта. И увидит “нашу мать Красоту”.

Это начинается детским смехом, это кончится детским смехом.

Утро опьянения”

1995, Евгений Головин